Лето, которого не было

Аўтар: Антон Рудак

...Девяностые для меня вообще пролетели незаметно. Разговаривать по-белорусски и по-русски  научился одновременно, а в семь лет уже читал в выходившей тогда ещё «Свободе» фрагменты из «Дзесяці вякоў...» (Разве мог я подумать, что в 2003-ем окажусь в одной лицейской группе с дочкой одного из авторов, а второй вручит мне эту книгу с автографом?). 

Моё увлечение национальной культурой началось в конце 2002 – начале 2003-го, что видно по разного рода записям, которые именно в это время полностью перешли на белорусский язык. Девятый вал Возрождения промчался по мне, щетинясь книжками Орлова и Бутромеева, альбомом NRM «Тры чарапахі», «супольнымі музычнымі праектамі» и подшивкой «Навінаў БНФ» за 1988-89 гг. (тут я впервые увидел тарашкевицу). В школе попёрли успехи по литературе и истории Беларуси Благодаря замечательной преподавательнице белорусского, появились первые убогие опусы в стихах и прозе, в которых начал вылезать из всех щелей Короткевич. Историца, начитавшись моих письменных работ (уж не помню, что я там писал – очевидно же, про злых москалей), в принципе, пошла ещё дальше – она была первой, кто назвал меня Антосем. Вообще, из всех школьных учителей я до сих пор ищу встречи и всегда буду благодарен преподавателям белорусского языка и литературы, истории и географии. 

В СШ № 30 меня отправила мама – ехать туда надо было три остановки, зато директрису перевели из 90-ой, которую мать и окончила. Поначалу даже считалось вроде, что школа с математическим уклоном, но потом об это как-то забыли – жить, однако, от этого легче не стало. Учиться там было можно, но смысл найти было крайне затруднительно. В общем, перед лицом надвигающейся неизвестности, мать же меня из этой школы и вытянула. Видя моё отчаяние по поводу всей этой ерунды с профилями, однажды она принесла с работы «Белорусскую Деловую» (да, в те времена госучреждения ещё выписывали БДГ) с объявлением о наборе учащихся на первый курс Национального государственного гуманитарного лицея имени Якуба Коласа.

 28 февраля 2003-го, за полчаса до весны, я впервые побывал на концерте белорусской независимой сцены – это был «Народны Альбом» в Купаловском. Сам альбом тогда уже был прослушан, «Пляц Волі» Пашкевича – прочитан, потому концерт, да ещё в таком месте, произвёл на психику формирующегося возрожденца колоссальное впечатление. Зал стоя пел «Простыя словы» и скандировал «Жыве Беларусь!» менее чем в ста метрах от Красного Дома. Из театра я вышел законченным «змагаром за беларушчыну». Именно на этом концерте я впервые услышал о лицее – в связи с постановкой в НГГЛ мюзикла по «Народному Альбому» (Опять же – кто знал, что уже в декабре 2006-го я буду исполнять в нём роль особиста, а дочь автора мюзикла поступит в лицей в том же году, в котором я его окончу?)

Этим мои знания о лицее исчерпывались. Родители ещё припоминали что-то из СМИ про борьбу за здание и статус в 1997-98 гг. (вообще, мне кажется, что следующая информационная кампания вокруг НГЛ в 2003-ем была самой масштабной – практически любой человек, с которым я заговаривал о лицее, ещё до начала разговора был более-менее в курсе дела). В любом случае, не использовать такой шанс было глупо, к тому же – мне нечего было терять. Импонировала, прежде всего, полная и безоговорочная белорусскоязычность заведения, декларированная в объявлении. 

Когда мы с матерью принесли заявление в здание на Кирова, 21, мимо нас постоянно проносились какие-то люди, все бегали, шептались, кричали – творилось что-то невообразимое. Создавалось впечатление, что все они очень заняты, и действительно – нас с нашим заявлением отправили чуть ли не к завхозу. В кабинете, где сидела эта женщина, играло «Русское радио»: стыдно признаться, но тогда меня это страшно возмутило (сейчас я пытаюсь и никак не могу понять: а что же, собственно, я ждал услышать вместо этого: NRM и “Крамбамбулю”?). Сама женщина, впрочем, говорила с нами по-белорусски – чего я не заметил у парня и девушки, которые беседовали на ступеньках в предбаннике. Я понял: ни фига они тут по-белорусски не разговаривают, и вообще, уж больно на людей похожи. Может, моё первое впечатление так и не изменилось бы, если бы не последующие события.

Мы с мамой никак не могли понять, почему нас всё-таки отправили к этой непонятной тётке, которая одна здесь сидит в кабинете и отвечает на звонки. И почему она так странно смотрела на нас, когда мы отдавали заявление, как будто спрашивала: «Вы уверены? Вам точно сюда?» Конечно, никто нам ничего не объяснял. Это было 28 мая 2003 года – день, когда совмин снял Коласа с должности и.о. директора, на которой он находился с 1998-го. Ничего не объяснили и тем, кто посещал курсы в лицее. Кто был на курсах, вспоминают – пришла преподавательница и сказала: «Колас больше не директор». А им-то что? Они ж не понимают, абитуриенты, что это значит, что здесь сейчас начнётся, уже началось. Всё уплачено, улыбаемся и машем. 

А оно началось. Нам вступительные сдавать, а оно уже полным ходом прёт. «Змаганьне шырыцца» – пока, правда, без нас. Сдаём белорусский (я писал изложение про батлейку), литературу, историю (письменно отвечал про Люблинскую унию), английский. С английским казус получился – передо мной текст лежит, про Фрэнсиса Бэкона, и мне б его переводить, прямо с ходу, вслух. Ну я и пошёл переводить, ровно, гладко – и всё на русский. Абзац перевёл, остановился. задумался, глаза на него поднимаю – улыбается. Извинился – привычка. Девятку поставил вроде. Он ушёл тогда из лицея, дядька этот, даже фамилии не знаю.

Тогда много народу поуходило: и преподавателей, и лицеистов. Историю у меня устно принимали Мазец и Грибовский (письменный – Наталья Лойка). Помню, Мазец тыкает в портрет Витовта и спрашивает:

- А што гэта за дзядзька, што ў яго ў руках, і чаму ён у такім плашчы з футрам?..

Вместе долго мучали меня вопросом про то, как называли иначе протетантов в Беларуси. Вопрос был слегка некорректно сформулирован, но слово «кальвинисты» в конце концов прозвучало. Поставили «десять». Мазец у нас вёл потом на втором курсе, а Грибовский, к сожалению, ушёл – уже потом, когда прочитал его работы, узнал, что это был он, и не мог поверить, головой об стену бился, что не получилось сконтачиться по теме. Ещё у него на пальце перстень такой здоровый был.

Ну и наконец – собеседование. Забыл уже, что там плёл, помню только, спрашивали зачем-то, где я именно в Минске живу (мы с Коласом почти соседи, как уже потом выяснилось). Дипломы с конкурсов «Бацькаўшчыны» перед ними веером раскинул – смотрите, какой «сьвядомы»... 

На собеседование нас дёргали из актового зала – там ещё из окон трибуны динамовские видно. Охранял Войнич – сидел, газету читал. Мы у кого-то книжку достали, «150 пытаньняў і адказаў», сидели изучали – я на следующий день поехал себе её купил на ВДНХ, уже когда списки посмотрел: счастливый был, как слон (прошёл, пятый по сумме – я в лицее потом никогда так не учился). Перезнакомились немного за эту неделю (первый экзамен 4 июня был, кажется), больше с хлопцами. Это вообще проблема тогда была – все по своим углам жались, мальчики, девочки – и так, походу, до середины второго курса.

Подходит ко мне как-то перед экзаменом чувак такой невысокий, с чёлкой наставленной, и говорит:

– Хлопец, а ты ў дзесятай музычнай школе не вучыўся? Ты на аднога хлопца вельмі падобен.

Так со мной познакомился Миша. Забавно, что он был первым.

Он уже познакомил меня с остальной компанией: Лёша, Стас, Рома, Кирилл. Никого из нашей теперешней команды не было. Лёша ушёл в 23-ю гимназию – так многие поуходили: нам тогда предлагали любую гимназию на выбор, без экзаменов. Стас был парень простой, деревенский, на экзамены приходил в строгом синем костюме, к собеседованию образ дополнился чёрными очками – чистый терминатор, но не помогло – пролетел. Рома был маленький, невзрачный, на экзамены и собеседования приходил в майке и шортах. Последовал за Стасом. Из всей компании остались учиться только Миша и Кирилл. Кирилл мне сразу показался лидером данного коллектива, потому я поспешил с ним закорешиться – коллектив же, как видим, вскоре распался. Кирилл был «змагаром за беларушчыну» похлеще моего, да и стаж у него был явно больше. По собственному определению, любил птиц и трамваи. Притом птиц любил фанатично, был членом АПБ («Ахова птушак Беларусі»), считал гнёзда и т.д. Почти так же, как птиц, любил Беларусь и белорусский язык, но тот не отвечал ему взаимностью: в результате Кирилл играл в «мапы», ездил в свой Фаниполь на «электрацыі», а оценки у него стояли в «часопісе». Как-то во время репетиции подал команду «будуйся!» Просил себя называть «Кірылай», сам же временами назывался «фашыстам беларускай імпэрыі». Словом, колоритный был персонаж, жаль, сдулся быстро: ушёл из лицея с половины первого курса. А сам так любил покричать про верность лицею, про «здраднікаў» – интересно было бы понаблюдать за ним, доживи он в НГЛ до выпуска. Пошёл в 23-ю, вслед за Лёшей, где быстро стал вменяемым человеком. 23-я гимназия в те годы – кладбище несостоявшихся лицеистов. 

Необходимое замечание: о существовании лицея БГУ я узнал только после окончания НГЛ. 

С остальными товарищами по несчастью я тогда познакомился только заочно, по фамилиям в списке зачисленных. Поражали имена: впервые я видел живых сверстников с именами Адам, Витовт и т.п. Когда уходил из актового зала после собеседования, передо мной впервые в жизни реально встала проблема: как попрощаться понеформальнее? Когда я объяснил, что мне пора и я был рад со всеми познакомиться, то услышал то, чего больше всего боялся:

– Пакуль!

«Пакуль». Я понял, что наступают новые времена, и придётся стать своим в этой среде, а для начала выучить их язык – он сильно отличался от знакомого мне белорусского. К первым месяцам учёбы я освоил последнюю загадку тарашкевицы: правописание з/зь. Это ещё ничего - рассказывали, одна из первокурсниц, во время курсов взяв в руки книгу Быкова «Сьцяна», искренне удивлялась, что в этом слове делает мягкий знак. Тем не менее, даже тогда уровень подготовки абитуриентов был выше, чем впоследствии.

 

Мы распрощались 13 июня и разъехались по дачам-деревням-заграницам. Тем временем у старшекурсников и педколлектива полным ходом шло «лета ў пікетах». Не будем скрывать, некоторые из первокурсников в нём всё-таки участвовали. Я же лишь иногда наблюдал со стороны, и то, благодаря активной позиции своих родителей, которые серьёзно относились к судьбе места моей будущей учёбы. Из всех бескомпромиссных акций я участвовал только в одном пикете, где неожиданно для себя снова встретил Мишу. Мы прошлись от здания лицея к проспекту и расположились у «Патио-Пиццы». Миша почти шёпотом сказал:

– Ведаеш, гэта першае недазволенае мерапрыемства, у якім я удзельнічаю.

Тогда мне было смешно – я как-то и не задумался, что по сути, то же самое можно было сказать и обо мне.

 

Официально лицей был ликвидирован 25 июня 2003 года. В этот день по заречной части проспекта Скорины прошли несколько десятков тысяч людей под бело-красно-белыми флагами – хоронили Быкова. Напротив 23-ей гимназии сотрудник ГАИ в громкоговоритель пытался требовать освободить полосу для движения, и тогда водители одновременно включили сигналы. Это событие меня тоже сильно потрясло.

В день ликвидации открылось дежурство лицеистов и сочувствующих у здания – ещё ранее туда были введены наряды ОМОНа, а вскоре начались «реставрационные работы». Пикетировались минобразования, городской комитет на Кирова, 5. Во время скучнейшего пикета в Михайловском сквере мимо лицеистов прошёл в направлении вокзала взвод ОМОНа, и Винцук Вячорка, провожая ребят взглядом, грустно заметил:

– Вось, ужо і АМАП міма праходзіць... 

Ликвидацию лицея и все связанные с ней события я принял как должное. Просто сделал для себя вывод: впервые государство кинуло лично меня. Родители, недолго думая, написали повторное заявление. Честно говоря, я гордился тем, что буду учиться в НГЛ. С лицейской публикой и атмосферой я успел познакомиться на презентации диска «Я люблю ліцэй», которая состоялась 18 июня - кажется, это было последнее мероприятие в здании. Я не догадывался, что лицей в подполье будет совсем другим...

Тэкст цалкам будзе апублікаваны ў часопісе "Дзеяслоў".

Цырымонія ўзнагароджання пераможцаў літаратурнага конкурсу "Экслібрыс" імя Аляксандра Уласава — 25 верасня